Серый чародей

С.К. Устинов, Байкало-Ленский заповедник

Морхой — правый приток Гутары на Восточном Саяне, в своём верховье, как и все реки в тех краях, во многих местах зажат скалистыми щеками. С рёвом вылетая из такого сжатия, река умиротворённо разливается по отмели. Мне надо на противоположный берег, и тут как раз можно перейти. Но переходить надо сейчас, хотя и поздно — прошел дождь и скоро вода в речке поднимется. На ночлег устроился на берегу.

Все ночевавшие у рек замечают: ночь от шумящей реки приносит иные звуки, что слышны днём. Они кажутся ближе, доносятся громче, разнотональнее, приближаются волнами: то размыто, то яснее. Но то, от чего проснулся я, лёжа у костра глубокой ночью, сильно озадачило.

По реке громко брели несколько неведомых, невероятно больших зверей. Шаги гигантов были такие, будто они то ли запинаются о камни на дне реки, то ли пытаются прыжками преодолеть течение. А громкие всплески опускаемых в воду ног сопровождались тяжёлым скрежетом копыт о камни близкого дна. Прислушиваясь, я понял, что звери бредут не через реку, а следуют по течению. Догадка происхождения звуков успокоила, и я снова заснул.

Утром поднявшаяся река и близкие, круто уходящие в небо склоны гор оказались закрытыми густым туманом. Дым от моего костра нешироким пологом спускался на реку и, подкрашивая синим серый туман, тихо плыл вниз по течению. Собираясь покинуть ночёвку, я заметил, что ниже по течению реки туман редеет, и стали неясно проступать берега. Но туман там то сгущался, то редел, отчего берега то закрывало, то неясно приоткрывало. И вот там я увидел фантастическую картину: через реку плыли три призрака. Видны были только очень длинные — в десяток метров — тела, лежащие на воде, а над головой каждого возвышалось нечто похожее на гигантские рога. Рога покачивались, подчёркивая реальность видения.

Вот они, бредущие по Морхою ночные призраки! Остановились на мели, вода и покачивает их, силясь сдвинуть, чтобы шли дальше.

Да ведь это же деревья, когда-то вместе с корнями вырванные с подмываемых берегов в большой паводок! Так от подъёма воды до подъёма спускаются они вниз по реке всё дальше, пока не найдут вечное упокоение в речном заломе.

Что туман делает с реальностью! Это он создал представление о движении этих остановившихся до следующего подъёма воды мёртвых деревьев. Туман — великий чародей в горах. Всё в его объятиях приобретает нереальность, его причудливые фигуры, кажется, вышли из сказочного царства. Припоминаю, как однажды в медленно ползущем по байкальскому побережью тумане я увидел память природы — «живого» ящера в виртуозно выгоревшей в пожаре валежине. Туман может стоять или лететь вверх-вниз по склону, вверх-вниз по долине. Он может медленно уплотняться-ослабевать и в этом состоянии покажет захватывающие чудеса: от вдруг ожившего выворота корней упавшего дерева до зловещей ухмылки вурдалака на обломке скалы.

В тяжёлом тумане наваливается ощущение неприкаянности души, своей необычной малости в этом мире. Вот сейчас вспомнился чудесный мультик «Ёжик в тумане» — какой он там маленький, потерянный, одинокий…

В тумане само собой возникает желание не идти дальше по тайге, остановиться, и это благое ощущение — в нём легко заблудиться, особенно на горных вершинах. Так однажды случилось со мною при выходе на исток одного из правых притоков Китоя в его верховье. Выручило запомнившееся очертание гор; когда рассеялся туман, шёл я на несколько градусов ошибочно. На горных склонах узкой долины туман может лежать клочьями, и эти клочья, расположившиеся по соседству, могут лететь в разные стороны — таково завихрение ветра в узкой долине. Смотришь на них — они медленно или быстро принимают разные очертания, рождающие неожиданные формы, которые вселяют то тревогу, то умиротворение. Гольды верят, что клочья тумана, мятущиеся в горах, — это неприкаянные души заблудившихся, погибших людей. Очень образное определение, напоминающее об опасности походов в горах при тумане.

Незабываемо зрелище тумана в полной луне, висящей над горизонтом. Смотреть на него надо сверху с гор. Тогда его клочья, разбросанные по склону или лежащие внизу на дне долины, кажутся бледными, вялыми призраками, которые только что вылезли из своих подземелий, чтобы побродить в спящем лесу.

Звуки в тумане «вязнут». Выстрел или звучный удар топора у ночёвки, обычно далеко разносящиеся по лесу, в густом тумане слышатся просто глухим стуком непонятного происхождения и из неясного направления. Однажды туман задержал меня на ночёвке почти до одиннадцати часов дня — при солнечной погоде к этому времени он рассеивается. И почти целый час из одного и того же места раздавался крик самца косули. Зверь уловил запах костра, его раздражало моё присутствие. Когда же туман рассеялся, оказалось, что гуран кричал прямо в противоположном направлении. Очень редко, но туман и сам издает звук. Это ровный, тончайший шорох — шелест миллиардов движущихся при слабом ветре крошечных капелек воды. Это я слышал когда-то осенью, мне показалось, что туман шелестел в свернувшихся сухих листьях на кустах ивы. Так и оказалось, но однажды на одну из лесистых грив Хамар-Дабана навалился такой туман, что было слышно само его движение. Ни с чем не сравнишь, разве что только с шорохом мухи, бегающей по листу бумаги…

Зимний туман, он рождается над полыньями и свежей наледью, тоже способен сотворить чудо. В истоке одного из притоков Кулинги, впадающей в Лену у Верхоленска, по обширному участку вечной мерзлоты протекает Тышей — узкий глубокий ручей. Летом в сплошных зарослях низкорослой берёзки для приготовления чая не сразу его и найдёшь. Зато зимою на всю долину он заявляет о себе сам: здесь разливается обширная наледь. Однажды я пришёл сюда в январе. Стояли тяжёлые морозы, и вся накипевшая вчера наледь замерзла. На пологих склонах вдоль краёв долины полосою стояли пышно убранные изморозью белые, окоченевшие лиственницы. Это говорило о недавнем мощном тумане — испарении от наледи. Рано утром, когда солнце ещё не протиснулось сквозь тёмную щёточку густых елей на далёком горизонте, я покинул свою ночёвку. Сегодня мне надо перевалить невысокий хребет и выйти в долину Кырмы, а значит, мой путь в самую вершину Таны — притока Тышея. Когда солнце немного приподнялось над щёточкой елей, в вершине ручья над бурым полем ерника померещился странный белый шар. Вскоре солнце оказалось точно за этим шаром, оно ярко его осветило, и шар вспыхнул алым. Зная, что сейчас солнце поднимется повыше и чудное видение погаснет, я остановился полюбоваться неожиданной красотою. По мере подъёма солнца шар всё белел, но по его краям стали разгораться пятнышки самой настоящей радуги! Вскоре, на высоте метра два, они соединились над белым шаром. В закоченевшей от мороза, заваленной снегом молчаливой тайге горела настоящая июльская радуга! Жила она буквально несколько минут. И снова над бурым ерником повис тот же белый шар. Я подошёл: на краю метровой толщины наледи, в высоких снежных бережках тихо струился крошечный ручеёк. Каким-то образом он пробрался сквозь мощный пласт вечной мерзлоты (а она в этих краях, по свидетельству гидрогеологов, достигает тридцати метров!), прогрел берега и выбрался на поверхность. От мороза ручеёк закрылся шапкой тумана, а тот в благодарность за внимание сочинил чудо — зимнюю радугу. Зимний туман, зимняя радуга, чудный край — долина Тышея!

Особо тяжелые — к пятидесяти — морозы рождают туман не обязательно над открытой водою. Как-то мне пришлось оказаться в долине Унгуры (так в своём верховье называется Манзурка, впадающая в Лену у Качуга). Ночью мороз усилился, и к костру в слабом свете звёздного неба со всех сторон подступила серая стена. Когда от пододвигаемого в костёр бревна пламя ярко вспыхивало, оно освещало стену и было видно, что вся она состоит из бесчисленного множества мельчайших, вертикально стоящих крошечных иголочек — льдинок тумана. Зимний туман состоит, значит, из иголочек, летний — из крошечных капелек.

Люди давно обратили внимание на туман как на источник примет. Так, при затяжных дождях, если туман разлёгся на склонах — жди их продолжения, если поднимается — это к скорому вёдро. Туман редеет к одиннадцати часам — будет солнечный день.

Таков чародей «серый призрак» — неприкаянная душа заблудившегося в лесах путника.