Экологический журнал "Волна" № 30-31

Закон об охране животного мира России появился в 1995 г., закон об охране коренных и малочисленных народов — в 1999. Уничтожение тех и других началось намного раньше и охватывает огромный период — с освоения Сибири до развала СССР. Но даже три столетия вхождения России в Сибирь через «окно в Европу» не сделали с ней того, что сделали семь советских десятилетий и одно демократическое. Именно демократы окончательно развенчали Ломоносова и доказали, что богатства России будут не «прирастать Сибирью», а катастрофически убывать. Прирастать при демократах они начали для всего мира.

Пьянство, что с первых шагов освоения Сибири рекой разливалось от стен белокаменной до берегов Ледовитого и Тихого океанов, постепенно превращалось в тот же океан. Водка сводила на тот свет и пушно-меховые запасы Сибири, и их добытчиков — в основном инородцев. Приспособленные к суровым условиям (но не к алкоголю), эвенки, алтайцы, тофы, сойоты, тазы и многие другие не подозревали, какой фундамент под себя закладывают, поставляя ежегодно «сорок сороков» соболей, песцов, выдр и прочей мягкой рухляди на царский двор. Через два столетия меркой «сорок сороков» трудно было измерить уже и запасы ценных животных, и число заготовителей — разве что пустые бутылки? Животные время от времени еще выкарабкивались из кризисов, люди — уходили навсегда. К началу XXI в. в России осталось не более 3 тыс. эвенков, 1500 теленгитов, 600 тофаларов, 300 сойотов, 30 тазов. По всей стране смертность впервые за всю историю превысила рождаемость.

Примеры повального пьянства, вымирания и деградации людей на глазах каждого из нас. Приведу лишь несколько. В 1991 г., когда я работал в Туве, пьяные молодые тувинцы на автовокзале Ак-Довурака изрезали стеклом разбитой бутылки одного из своих же парней. Он бегал по площади, истекая кровью, и кричал о помощи. Помогать не хотел никто. Люди, наслушавшись о независимости всех республик от Прибалтики до Чукотки, предпочли не лезть в чужие дела даже в привокзальном пространстве. В 1997 г. мы ночевали после экспедиции в одном из маленьких саянских поселков Бурятии. Бензин здесь всегда был в дефиците, и его тщательно экономили для того, чтобы в субботу вечером гонять движок и в единственном доме с телевизором смотреть… порнографию. Заезженные три или четыре видеоленты на немецком и французском языках смотрели с удовольствием и подвыпившие взрослые, и трезвые дети — всех возрастов. В 1999 г. на Кодаре эвенки с грустью рассказывали, что, приезжая в поселок за продуктами и добираясь до водки, они нередко отдают последних оленей за бутылку. Ко времени нашей встречи в их стаде оставались 15 оленей из 300. В 2002 г. на Алтае мы, сбившись ночью с пути, заезжали на любой огонек, чтобы спросить дорогу. Во всех семи избах, где в 4 часа ночи горел свет, на нас смотрели бессмысленные синие лица и просили или выпить, или закурить. Даже на Аргуте — на самых дальних чабанских стоянках — пастухи ежедневно разводили какой-то дешевый спирт из маленьких пластмассовых бутылочек, купленных не то в аптеках, не то в коммерческих киосках Кош-Агача — за 200 км (!) от стойбища.

Самые страшные последствия аптек и коммерческих киосков — дети. Дети, зачатые «в угаре». Писать об аномалиях их развития я не берусь — слишком больно. Я рад, что рождаются и нормальные ребятишки. Но проблема в том, что оставаться в поселках после школы они не хотят. А, уехав, не возвращаются. И после ПТУ, и после университета. На селе остаются те, кому не только мировое сообщество, но и собственная страна не по уму и не по карману. По уму и по карману — деревня, разоренная комсомольскими ячейками, уничтожением «кулаков», продразверсткой, продналогом, коллективизацией, колхозами, пятилетними планами, «срастанием с городом», выращиванием кукурузы и прочими воинствующими идеями больных голов. Бывший оплот Российской империи уже давно не вырождается, а выродился. Жизнь в деревне едва теплится не только у малых народов — у всей России.

Поэтому когда в демократическое десятилетие эту полуживую Россию оставили без работы и без зарплаты, она двинулась на заработки в леса и поля. В радиусе досягаемости пространства пешком, на лошади и колесах уровень браконьерства в развальные 1990-е гг. десятикратно перекрыл ударные планы всех гос- и коопзверопромхозов советского времени, вместе взятых. Соболя, кабаргу, изюбря, марала, медведя разве что косами не косили. Экологические НПО России множили по электронке горестные письма западных партнеров в защиту 10 тыс. медведей, которых злые китайцы держат в клетках для получения желчи через катетер. Мучения длятся 15 лет, после чего животные умирают. При этом никто не горевал о русских медведях, которые в том же количестве гибли в проволочных петлях добрых россиян, но не раз в 15 лет, а ежегодно! Никто не выходил на демонстрации протеста на черные рынки, заваленные и медвежьей желчью, и кабарожьей «струей», и оленьими рогами, и мягкой рухлядью всех сортов: от черношапочного сурка до баргузинского соболя и от снежного барса до амурского тигра. В России рождался свободный рынок. Страна отлаживала новые экономические отношения и с честью входила в XXI в. и в мировое сообщество… через кредиты всемирных банков и прирастание к этому сообществу богатствами Сибири.

Через Урал снова потекло золото — уже не мягкое, а черное, алюминиевое, деревянное. Не к царям — за кордон. Прибыли не возвращались ни в «деревянных», ни в «зеленых». Они отмывались где-то в казино, в бесчисленных бумажных фирмах, созданных на день, в таких же бесчисленных и дебильных телешоу и нескончаемых мексиканских телесериалах, а после этого оседали в несгораемых сейфах Америки и Европы. Тайну количества прибылей не раскроет никто. О ней можно лишь догадаться по тому, как пухла таможенная служба, пухли «новые русские», пухли чубайсы, гайдары, черномырдины, пухли пальцы на руках служащих швейцарских банков, уставших пересчитывать валюту от реализации «неисчерпаемых» богатств сибирских инородцев. Инородцы — не пухли.

Сохранение малочисленных коренных народов, а с ними и всей России, возможно только сохранением таких же малочисленных природных богатств, что еще остались. Миф об их неисчерпаемости множат те, кто получает с них дивиденты. Ресурсы исчерпаемы все, и их конечность — лишь вопрос времени. Лучшим подтверждением страшного истощения ресурсов в нашей стране служит разгон природоохранных ведомств — вначале Министерства охраны природы, затем Комитета экологии. После этого «малахитовая шкатулка», разграбленная вне охраняемых территорий, стала доступна и в заповедниках, и в национальных парках, и на участках всемирного наследия. Согласовывать разрешение на ее эксплуатацию стало не с кем.

Пока живы соболь и северный олень — живы эвенки и тофалары. Пока есть охота и скотоводство — живы буряты, тувинцы, хакасы, шорцы, алтайцы. Пока есть лес, уголь, газ и нефть — жива Россия. Продавать за кордон это стратегическое сырье в наших широтах — больше, чем преступление. В холодную зиму 2000–2001 гг., когда морозы на юге Сибири всего на две недели прижали спирт в термометрах к отметкам 42–57 градусов, а людей — к печкам и батареям, приоритеты угля, дров, нефти и газа, как ресурса номер один для России, никто не оспаривал даже в сумасшедшем доме.

По теме приоритетов я нашел массу отрезвляющих цифр и мыслей в замечательной книге А.П. Паршева «Почему Россия не Америка». Разведанных ресурсов нефти в России осталось на 35 лет, газа — на 81, угля — на 60–180 лет. В статье экспорта нефть и газ делят два первых места, в статье ресурсов, необходимых для выживания России — тоже. Россия — страна обмороженных и простуженных, но не ошпаренных. Две трети энергоресурсов тратятся здесь на отопление, чего нет ни в одной стране мира. Даже для того, чтобы перегонять нефть по самому известному трубопроводу из Сибири в Европу, ее приходится подогревать и терять на этом 30 % прибыли. Доступных запасов нефти у нас всего 7 % от мировых. В Венесуэле, для сравнения, 8 %. Но Венесуэла обогревается через форточку и не ходит ни в телогрейках, ни в валенках. Малые народы России не снимают меховые парки и торбаса по девять месяцев в году. При этом добыча нефти на их землях в 1990–1998 гг. упала из-за выработанных месторождений и износа инфраструктуры вдвое, с более чем 500 до 280 млн т.

Еще один факт: существование норильского медно-никелевого комбината, а с ним всего Долгано-Ненецкого автономного округа поддерживается исключительно тюменским газом. Тюменский газ собираются продавать в Китай и сейчас планируют строительство газопровода и автодороги через участок всемирного наследия на Алтае — плато Укок. Китайцы, конечно, будут рады газу, но где гарантия, что обрадуются этому долгане и ненцы? Где гарантия, что китайцы не проникнут на Алтай по новой дороге раньше, чем тюменский газ? Если на волнах демократии миллиард наших соседей в кратчайшие сроки вывез и продолжает вывозить все доступное сырье с Дальнего Востока и Восточной Сибири, что остановит этот торговый муравейник на Алтае и в Сибири Западной?

Вторую трубу в Китай готовит Иркутская область — с Ковыктинского газоконденсатного месторождения. Господа предприниматели не хотят понимать, что пока их миллиардные прибыли будут спущены «в трубу» какого-нибудь казино с той же скоростью, с которой получены, страна вылетит в трубу самую настоящую. И если язык статистики, доступной на пальцах, не останавливает уничтожение стратегических ресурсов, что остановит уничтожение охраняемых территорий, культурного наследия и малых народов?

В 1970-х гг. мир обошла потрясшая всех фотография: маленькая девочка на площади Тэн-Ан-Минь останавливает колонну движущихся танков. Тонны железа и тело ребенка, вскинувшего руки против войны. Жест близок и понятен всем, потому что 99 % страниц в книге ХХ столетия — войны. Но мы как будто привыкаем и к войнам, и к жестам против них. И выбираем правительства, которые после Афганистана устраивают бойню в Чечне, после Чернобыля продают страну под помойку для ядерных отходов, после Ладоги убивают Байкал.

Наверное, наша жизненная задача в чем-то другом. Во всяком случае, не в том, чтобы прятаться за спину девочки, которая была на площади Тэн-Ан-Минь. Не в том, чтобы прятаться за спины тысяч других детей, которые были в Афганистане, Чечне, Чернобыле. Были на Байкале и Ладоге, и всегда будут в том месте, где тяжелее всего. Наша задача — помочь им не потерять детскую веру в себя, в нас, в наш мир. На примере двух организаций — у Байкала и на Алтае — я расскажу, как они пытаются это делать.

«Байкальскую Экологическую Волну» из Иркутска знают в регионе с начала 1990-х гг. Сейчас там нет школы, где толстыми журналами «Волна» не пользовались бы для воспитания маленьких девочек с большим сердцем. И нет журнала, ставящего проблемы отношений человека с природой более широко и более остро. «Байкальская Волна» работает по проблеме образования, проблеме сохранения Байкала, проблеме сохранения воды и воздуха, проблеме утилизации мусора и внедрения безотходных технологий, проблеме Ковыктинского месторождения. На Ковыкте пересекаются интересы «Байкальской Волны», мои собственные и снежного барса.

Как и «Байкальская Волна», я категорически против продажи наших бесценных ресурсов за кордон. Кроме бесчисленных прибылей и гигантского запаса тепла, которые газовая труба унесет из России, она унесет немало байкальских лесов и их жителей — эвенков, бурят, сойотов, русских. У снежного барса газопровод перережет единственный миграционный мост, связывающий местообитания зверя в Восточном Саяне и Забайкалье. Это хребты Хамар-Дабан и Джидинский. Именно по ним проходит путь расселения ирбиса в самый северо-восточный край ареала, где для редкой кошки Центральной Азии природа Сибири оставила гораздо больше шансов для вымирания, чем для выживания. Самую реальную «помощь», что газ и дорога обеспечат для ирбиса в таком месте, это увеличение количества его шкур на черном рынке. Снежный барс вместе с другими животными будет добиваться руками бурят и сойотов во всех доступных уголках Восточного Саяна и «сплавляться» в Китай вместе с газом. К сожалению, роль Китая в уничтожении снежного барса, тигра, медведя, кабарги и других видов — главных источников сырья для традиционной восточной медицины — всемирно известна.

На Алтае снежного барса защищают от «трубы» и автодороги несколько организаций, одна из них — Сибирский межрегиональный центр «Заповедники» из Новосибирска. СМЦ появился в 1995 г. и основательно встал на ноги в 2001–2002 гг. За семь лет он развернул широкую антибраконьерскую кампанию на охраняемых территориях Сибири, организовал летние экологические школы в Алтайском заповеднике, провел полевые исследования снежного барса и других видов вокруг массива Белухи, заинтересовался судьбой малочисленных теленгитов и историей всех культур, что многие тысячелетия вспыхивали и угасали на перекрестках Южной Сибири и Центральной Азии.

Сейчас СМЦ проектирует вокруг Белухи транснациональный заповедник, охватывающий пограничные области России, Монголии, Китая и Казахстана и соединяющий строгие формы охраны земли с традиционными формами ее хозяйственного использования. Соединение экономических интересов людей с интересами охраны природы — проблема самая острая. Об это препятствие спотыкались и спотыкаются все страны без исключения, и устранить его при современных приоритетах развития общества невозможно. Ориентиры необходимо менять. Когда людьми и странами правят доллар и жадность, самые хорошие религии и традиции загоняются в дальний угол. Несмотря на это, СМЦ нашел поддержку у теленгитов и других народов Алтая для развертывания проекта.

Поселки теленгитов Джазатор и Куркуре, расположенные у плато Укок, станут модельным участком проекта. На хребтах Сайлюгем, Южно-Чуйском, Северо-Чуйском, Катунском теленгиты откроют свой национальный заповедник, куда кроме снежного барса попадут все редкие (горный баран — аргали, манул, красный волк, монгольский медведь-пищухоед, беркут, бородач, алтайский улар) и широко распространенные (горный козел, марал, кабарга, бурый медведь, рысь, росомаха, соболь) виды фаун Центральной Азии и Сибири. Главные партнеры проекта СМЦ в России — Алтайский и Горно-Алтайский государственные университеты (Барнаул, Горно-Алтайск), в Казахстане — НПО «Экосистема» (Усть-Каменогорск) и Катон-Карагайский национальный парк, в Монголии и Китае — национальные представительства World Wildlife Fund, за рубежом — International Snow Leopard Trust (Seattle, USA) и Wildlife Conser-vation Society (New York).

Возможность сохранения снежного барса с помощью крупных трансграничных резерватов рассматривалась как одна из самых эффективных мер на только что закончившемся в Сиэтле саммите по выработке стратегии выживания снежного леопарда (Snow Leopard Survival Strategy Summit). Ареал снежного барса включает 14 государств Азии: Россию, Монголию, Казахстан, Китай, Киргизию, Таджикистан, Узбекистан, Афганистан, Пакистан, Индию, Тибет, Непал, Бутан, Бирму. Около 70 % общего числа животных сосредоточены в узкой 100-километровой полосе вдоль границ этих стран, здесь же находится область повышенного разнообразия флоры и фауны Центральной Азии. Она создана наложением ареалов видов, исторически расселявшихся через горный барьер, протянувшийся от Алтая до Гималаев.

Острейшая проблема сохранения снежного барса в ареале одна — браконьерство. Лучшую защиту от браконьеров ирбис находит пока только на границе Непала с Тибетом. Восемь охраняемых территорий созданы здесь с непальской, и пять — с тибетской стороны. В России, для сравнения, таких территорий две, обе в сфере влияния планируемых газопроводов и автодорог. Нужно подчеркнуть, что главное ядро популяции ирбиса в России — алтайское — браконьерами почти уничтожено. По Курайскому хребту звери выбиты полностью, по хребтам Сайлюгем, Южно-Чуйскому, Северо-Чуйскому, Катунскому — на 70–80 %. Алтай сегодня — зона экологического бедствия номер один не только для снежного барса, но и для охраняемых территорий, и для малых народов.

Причин к изменению ситуации, сложившейся за четыре последних столетия, накоплено больше чем достаточно. В условиях, которые Сибирь создала себе сначала «сорока сороками» соболей для вхождения на царский двор, а затем миллионами тонн нефти для вхождения в мировой рынок, мы долго не выдюжим. Если вслед за газом, нефтью, углем и лесом исчезнут Тува, Тофалария, Хакассия, Алтай, Бурятия, Эвенкия, Чукотка — что останется? На примере Киргизии, Казахстана, Таджикистана, Украины, Молдовы можно сказать — ничего. А эти страны помногочисленнее, чем Алтай, Тофалария или Эвенкия. Что уж говорить о крошечных областях сойотов и тазов, которые на картах России никогда даже обозначены не были. Поэтому тащить газопровод из Тюмени на плато Укок, где каждый метр земли золотой, самоубийство не только для малых народов — для всей России. Самоубийство — вынашивать аналогичную идею с газопроводом на Байкале, где ценность земли и воды — той же пробы. Самоубийство — превращать в охотничьи и рыбные хозяйства заповедники Саян, Алтая и Эвенкии, которые составляют золотой фонд природы России.

Еще большее самоубийство — не возвращать детей в родные деревни. Детей, которые останавливают танки на площади Тэн-Ан-Минь и на полях Чечни и Афганистана. Детей, которые не знают, куда бежать от уродующих их души беспробудной всероссийской пьянки, резни, порнографии, дебильных телешоу и телесериалов, от президентов, которые одной рукой тащат за кордон стратегические ресурсы, а другой выклянчивают разоряющие страну кредиты. «Неисчерпаемые» богатства должны быть источником здоровья нации, а не ее неизлечимых болезней. Для этого иркутский и тюменский газ мы дальше Бурятии и Алтая пустить не можем. Нам надо спасать Россию. Спасать сойотов и теленгитов, а не Китай. В Китае темпы экономического роста — 10 % в год, у сойотов и теленгитов — это процент сокращения населения. И если наше правительство отказывается решать сложившуюся проблему, я хочу спросить: кто же в нашей стране «инородцы» — сойоты и теленгиты, или путины и чубайсы?